– Кажется, здесь неплохо, – сказал он, – но у меня такое чувство, что я забыл свой настоящий мир. Я едва вспомнил цветок. Полина, я боюсь.

– А мне кажется, что мы не одни.

– Эти звуки?

– Да, эти звуки.

Камера была полна звуков, негромких, но отчетливых. И ни один звук нельзя было втиснуть в известные слова. Ульшин прошел вдоль стен и ничего необычного не увидел, разве что груду камней – остаток древней переборки, когда-то делившей камеру непополам – для начальства и для черни.

– Будем спать.

Они легли рядом, подальше от входа и от каменной груды (если была опасность, она исходила из этих мест) и Полина уснула на его руке. Ровно в полночь лампочки выключились и камера стала еще более необычной. В ней хотелось дышать, воздух был вкусным. Он лежал и смотрел в потолок – самое удобное место для глаз, потолок никогда не меняется и поэтому не мешает размышлять. Но потолок сошел с ума: в нем появился квадратик иного, живого, цвета черноты. В квадратике горела яркая зеленая точка о восьми лучах. Ульшин прищуривал глаза и лучи удлинялись. Таких маленьких и ярких лампочек не бывает. Он поднес к глазу незажженную спичку, чтобы определить размер лампочки, но спичка неожиданно стала прозрачной и зеленный огонек, мигая, просвечивал сквозь спичку. Ульшин подумал, что спит. Было так приятно видеть небывалые сны, что он заснул по-настоящему. Ему приснился осиротелый диванчик, пластилин, банка пива, Полина с динозавром на стене. Проснувшись, он забыл свои сны.

Утром чудеса не исчезли. Квадратик в потолке горел синевой, более яркой чем любая лампочка. Лампочки по стенам совсем стушевались, чувствуя свою незначительность.

– Как ты думаешь, что это? – спросил он Полину.

– Какой-то особенный светильник. Я бы не стала вешать такой у себя в камере. Слишком яркий.

Что-то маленькое появилось в синем прямоугольнике и протяжно свиснуло, с радостью в голосе.