На полке у входа – я ее не заметил вначале – стоял аппарат, очень похожий на переносный радиоприемник. Ненашев обхватил мощную шею Машки длинной дужкой ларингофона. Я невольно вздрогнул, когда услыхал монотонный «машинный» голос дешифратора:

– Здравствуйте! – Машка смотрела на меня. – Меня зовут Машка.

– Очень приятно, – сказал я.

– Как зовут вас? Я ответил.

– Почему я не видела вас раньше?

Я объяснил.

– Теперь вы будете к нам приходить?

Я сказал, что буду.

– Вы будете со мной разговаривать? Мне здесь так скучно…

– Машка! – перебил Ненашев. – Опять ты с жалобами. Расскажи, что ты сегодня слушала утром по радио?

– Я не хочу.

– Не капризничай…

– Мне надоело радио. Мне надоели детские передачи. Я хочу смотреть кино. Почему ты не пускаешь меня в клуб?

– Тебе нельзя в клуб, глупая.

– А я хочу…

Ненашев поморщился и выключил дешифратор.

Динамик замолк. Слышно было жалобное помыкивание Машки. Я уже не понимал, что она говорила. Она смотрела на Ненашева, должно быть, на что-то жаловалась, в ее глазах стояла человеческая тоска.

Я резко толкнул дверь и вышел в ограду.

Ненашев продолжал что-то выговаривать Машке, она только тихо помыкивала в ответ: н-ну!.. н-ну!.. Потом замолчала.

Бидон мой остался в сарайчике. Я не стал за ним возвращаться.

Я уже не смог бы пить Машкино молоко.

Бидон вынес Ненашев.

Мне хотелось увидеть на его лице хотя бы тень тех мыслей, которые волновали меня.

Ненашев поставил бидон на крыльцо.

– За молоком позже зайдешь. – сказал он. – Машка сегодня еще не доилась. Доярку выгнала, рогом ее ударила, подлая коровенка. Доярка, разумеется, ни о чем не догадывается, дешифратор при посторонних я не включаю.