Рычащий огонь плясал в огромной печи, над огнем вращался вертел, на который можно насадить вьюка, а сейчас крутились рядком четыре туши свинорыла. Звенели крышки кастрюль, с грохотом опускались на раскаленные кольца малых печей черные сковороды – на каждой поместится с десяток упитанных каплунов. Метались поварята со связками лука и чеснока, обсыпанные мукой женщины раскатывали тесто, у овощного стола споро орудовали большими ножами.

К ним приблизился невысокий мужчина. Камзол украшала цепь, с нее свисала маленькая золотая поварешка.

– Ты жаловался, что на кухне не хватает рук, – сказал Андре. – Вот тебе пара.

– Куда же ее? – задумался повар. – Все и так спят по трое в комнате.

– Жить здесь не будет, – сказал господин Андре. – Она племянница Нафалины. Утром придет, вечером уйдет.

– Устроим в лучшем виде, – вполголоса сказал повар.

– Дворецкому доложишь сам, мне невместно.

– Так ведь досточтимый Брегон хворает у себя в имении… Как появится, пусть она и приходит.

– Эй, ты, – обратился господин Андре к Зенобии, – когда скажу, явишься к почтенному Харлампу. Ступай. Вот бирка, покажешь на выходе. Не потеряй, иначе потом не впустят.

Зенобия робко попятилась к двери, но тут господин Андре предупреждающе поднял палец:

– Обратно иди через людскую. В господскую сторону пойдешь, если позовут.

Взгляд, которым он окинул ее фигуру, говорил, что в господских покоях ей делать нечего.

Два дня тетка показывала поклоны и полупоклоны, учила, как различать нашивки и цвета дворовых людей. На вопрос, к чему эта премудрость, если дальше кухни ей хода нет, тетка сказала, что удачная интрига может помочь карьере, пусть даже скромной.

Утром третьего дня тетка отправилась на холм, собрать немного листьев кислоплода для желудочного отвара, и велела Зенобии идти с ней.