- Имя себе создаешь? - догадался розмысл. - В летописи войти желаешь?

- Не самое плохое желание, - сказал Добрыня. - Об Илье и Алешке давно уже песни слагают, а чем Добрыня хуже? Я, между прочим, тридцать лет и три года калик на голбце рядом с печью не дожидался, я сызмальства с воинством, если не рядом, так около. Но ведь нет ни войны какой, ни неприятеля, с коим легко в героях остаться да в летописи войти. Только и делаем, что ходим рядами стройными на площади у княжьего терема. Скучно, Серьга! Веришь, как на усмирение в Клецкие степи ходили, я там даже в ухо никому не успел дать, рыло могучим кулачком поправить. Как пришли, так все сразу и усмирились. А хочется славы бранной! Но мне-то что, я себя змееборцем вывожу, ровно святой Егор. Невинное занятие, вроде лапты! А аще про тебя кто прознает да вздумает песню сложить? Родителем змееныше-вым объявят! В колдуны непотребные запишут! Ансыря гречки за твою жизнь после того никто не даст.

- Дальше-то петь? - поинтересовался гусляр, замолчавший предусмотрительно, едва они начали свой разговор. - Там еще под сотню куплетов. У меня способность к сложению былин, как увижу что-то занятное, уста сами начинают изливаться строчками складными. А уж когда человек щедр…

- Хватит, - сказал розмысл. - Это я увериться хотел, услышал на улице, думал померещилось, помстилось, ан нет - сложена такая песня. Садись, - и указал на дальний угол стола, - сейчас тебе вина белого домашнего принесут.

- Горькое оно, - сказал гусляр. - Я бы сладенькой медовухи выпил - она на вкус приятная и в жилах кипит.

- Не гневи ни Бога, ни хозяина, - строго указал розмысл. - Пей, что дают! Сам откуда родом будешь? Каким ветром занесло в наши края?

- Из Закамских земель, - сказал горластый прохвост, с достоинством принимая от прислуги чашу с белым хлебным вином. - Жил не тужил, да вот погнался за длинною гривной. Столицу княжества решил покорить.

Розмысл равнодушно кивнул.