— Тихо, не ори! — Мученик поморщился и прикрыл глаза. — Разбудишь мамулю.

Я послушно заткнулась. Мамулечка наша, даром что сочинительница кошмаров, в реальной жизни жуткая неженка. При виде крови она может рухнуть в обморок, а перед этим еще огласит окрестности воплем — куда там иерихонским трубам!

— Дети? Что случилось? — Сонно моргая, в прихожую выглянул папуля.

Взлохмаченные вихры образовали вокруг его плеши забавные рожки, однако голос у нашего родителя был командирский, и я отрапортовала как дисциплинированный боец:

— У Зямы ноги!

— У Зямы всегда ноги, — буркнул братец, пытаясь натянуть подскочившие штанины до пяток.

— Так, — папуля выдвинулся в прихожую, плотно закрыл за собой дверь, вынул из кармана халата очки, надел их, посмотрел сверху вниз и снова повторил:

— Так. Собака?

— Французский бульдог! — с ненавистью сказал Зяма. — С-скотина…

Папуля присел, заглянул за край узорчатого носка, кивнул и, поднимаясь, скомандовал:

— Дюша, промой места укусов водой с хозяйственным мылом, потом намажь кожу вокруг ран йодом и наложи стерильную повязку. Я за машиной. Поедем к хирургу.

Наш папуля — отставной полковник. В лоне семьи он обычно мил и кроток, но уж если отдает распоряжения — хочется встать по стойке «Смирно!» и щелкнуть каблуками. Каблуки я уже успела сбросить, но во фрунт все-таки вытянулась, гаркнула:

— Есть! — и побежала в ванную за мылом.

Папуля за минуту оделся и ушел в гараж. Я перевернула вверх дном все шкафчики, но хозяйственного мыла нигде не нашла и на свой страх и риск заменила его собственным туалетным — самым лучшим и дорогим, с маслом апельсина и пачули.

— Ой, щи-иплет! — ныл Зяма, когда я мылила его щиколотки.

— Ой, жжет! — пищал он, когда я разрисовывала их йодом.

— А нет у тебя бактерицидного пластыря с рисунками? — капризничал он, когда я приступила к сооружению стерильной повязки из бинта и лейкопластыря.