— Ну, наконец-то! — подняв голову над папкой с прошлогодними документами, вскричала Катерина, едва я появилась на пороге. — Явилась — не запылилась!

В сердцах она с треском захлопнула папку, которая запылиться очень даже успела, и оглушительно чихнула. На шум из кабинета выглянул Бронич. Он не успел заметить за распахнутой дверью меня и обратился к Катерине:

— Будь здорова, — это прозвучало, как «чтоб тебе пусто было». — А Кузнецовой всё нет?

— Уже есть, — буркнула я, выдвигаясь на середину предбанника, как на лобное место.

Ощущение, что меня собираются казнить, усилилось: голос у шефа был уж очень мрачный. И по фамилии он меня до сих пор называл только дважды: когда я устраивалась на работу и когда нагло вымогала беспроцентную ссуду.

— Давай быстрее! — неласково скомандовал шеф и вернулся к себе, сердито стукнув дверью.

Что нужно давать и кому именно, я не поняла, но заранее надулась. Нестерпимо захотелось дать: а) кому-нибудь по морде; б) страшную клятву «ноги моей тут больше не будет!»; и в) дёру. Хотя для уточнения дальнейшей программы не мешало бы выяснить, о чем все-таки говорил шеф.

Я прищурилась и остро посмотрела на секретаршу, по роду работы призванную проводить в массы все идеи начальства.

— Срочно нужно написать Лушкиной, — уныло объяснила Катерина.

— Опять?! Мы ведь уже поздравили Галину Михайловну! Кстати, день рождения у нее был позавчера, — напомнила я.

— Позавчера у нее был день рождения, а сегодня совершенно наоборот, — прикрыв рукой телефонную трубку, сказала Зоя.

Она тоже пребывала в образе: губы загнуты крючочками вниз, а голос проникновенно-печальный, как реквием.

— Хризантемы? — выжидательно посмотрев на Катерину, переспросила Зоя в телефон.