Воистину некоторые родители неразумными и поспешными обетами своими лишают детей своих радостей и хлеба насущного и обрекают на жалкое существование.

Я молча сажусь в темный угол, смиренно ем сухую корочку и наблюдаю, как Офни и Финеэс бессовестно объедают Сундука и весь его бестелесный сонм. И Сундук тоже молчит и сидит тихо, словно мышь, ибо у жадных на еду сынов Илии кулачищи - по полпуда каждый.

А еще негодники эти завели суетный обычай: вечером насосутся вина (чтоб они расплавленной смолы насосались), оденутся с варварской роскошью в заморские одеяния и идут к женщинам, которые собираются в скинии. И нахально заигрывают никчемные пастыри эти с молоденькими богомолочками...

А отец их, Илий, верховный жрец храма божьего, глядит на непотребства греховодников этих сквозь персты свои и только завистливо шамкает:

- Эх, мне бы такую работу!

А по утрам Офни и Финеэс выходят перед алтарем в золотом убранстве, кадят кадилами перед золотыми иконами, воскуряют фимиам и читают мужьям хорошеньких молоденьких богомолочек заповеди господни. А потом распевают во всю глотку святые песни, да так, что уши закладывает. И простецкие эти штукенции так действуют на паству, что, вместо того чтобы взять палки да обломать их на раскормленных спинах охальников, они стоят с раскрытыми ртами, будто и не в храме они, а в балагане ярмарочных лицедеев.

Но, если подумать, разве не было так всегда? Разве не про попа сказано: "Брешет, как поп в церкви"? Или еще: "Поп с богом говорит, а на черта глядит".

А когда службы нет, Офни и Финеэс целыми днями шатаются без дела и, чтобы не умереть от скуки, зовут для потехи меня:

- Гей ты, остолоп, иди-ка сюда! Не сторонись общества, долгоносик!