— Написал, — ответил Иванов, тяжело вздыхая. Он приподнял голову, извлек из-под щеки папку и перебросил ее на стол Сергееву. — Вот он, отчет. Я вчера до трех часов ночи сидел, бумагу изводил, не выспался совсем. — Иванов уронил голову на сложенные на столе руки и закрыл глаза. — Не понимаю, зачем вообще нужно писать это все на бумаге, собственноручно, каллиграфическим почерком? Электронный способ во всех смыслах проще и экономичней.

— Традиция, — пояснил Сергеев. — Полковник Задека так от нас требует.

— Ретроград, — проворчал Иванов.

— Ш-ш-ш, — сказал Сергеев, не будем об этом.

Он вытащил из папки один лист, быстро пробежал глазами написанное, улыбнулся и зачитал сначала, уже вслух, хорошо поставленным голосом:

— Живет в метро незнамо кто, Он носит рваное пальто, Ему незнамо сколько лет, Незнамо что он ест в обед, Незнамо кто его родил, И жить в метро определил, Его зовут незнамо как, Незнамо — друг он или враг…

— Перестань, — попросил Иванов. Это дело было такое, что лишний раз вспоминать про него не хотелось. Иванов зарекся в другой раз связываться с диггерами…

Сергеев хмыкнул, покачал головой, и, пряча лист обратно в папку, сказал:

— Полковнику это должно понравиться. Он обожает твои отчеты.

— О, льстец коварный, — пробормотал Иванов с закрытыми глазами, — напрасно тщишься, от своего отчета ты не отвертишься.

— Что-то ударение у тебя подгуляло, — критическим тоном заметил Сергеев.

— Где хочу, там и ударяю, — сказал Иванов. — Я поэт, мне можно.

Сергеев вздохнул, как будто с легкой завистью.