– Оказывается, вы человек утонченный и не чужды поэзии. Напрасно я избегала вас, – сказала она еле слышно, смущенно тиская сложенный веер.

Теперь Ян смог, наконец, рассмотреть свою гостью и убедиться в том, что она необычайно хороша. В тени морозной ажурной вуали тлели жгучие угольные глаза. Драгоценный воротник из отборного жемчуга плотно облегал стройную шейку. Пышные волосы – птицей – зачесаны вверх и накрыты сеткой, которую обнимал венчик из платины с леденцами крупных алмазов. Длинные до локтя перчатки лилейного атласа расшиты перламутровым клювиком. Незнакомка сияла в окне как пригоршня снега в ладони бархатной ночи.

Обрадованный Ян помог девушке взобраться в комнату прямо через окно и усадил рядом с собой на кровать.

Несмотря на то, что летняя ночь была тепла – гостья дрожала от холода. Ян предложил ей выпить красного «Божоле», и она стыдливо сделала несколько глотков, приподняв край вуали так, что он смог увидеть ее бескровные губы. Незнакомка была смертельно бледна. В сиянии ее снежной красоты бокал красного вина в меловой руке казался агатово-черным…

– Кто ты? – спросил потрясенный Ян.

– Только, пожалуйста, не пугайтесь, – услышал юноша, – я – княжна Лили Трубецкая. Я утонула в бухте Эзе под Ниццой в 1900 году, накануне своей свадьбы. Мне было всего 19 лет. Мой несчастный жених – Константин Берс – в отчаянии покончил с собой. Мы катались на лодке, и она опрокинулась по его вине. Через день прибой выбросил мое тело на берег, и мой безутешный папа привез его в дубовом гробу поездом из Ниццы в Сан-Петербург, чтобы похоронить дочь в семейном склепе на кладбище в Александро-Невской лавре.

Но до столицы уже долетела ужасная весть о самоубийстве Кости, и кто-то пустил слух, что мы покончили вместе. Тогда это было модно.

Словом, церковь отказалась меня отпевать в лавре, потому что самоубийц принято хоронить только за оградою кладбища. И тогда папа отвез мое тело в Москву, где за взятку смог похоронить меня здесь, тайком, на Рогожском погосте.