Целую вечность - может, три или четыре секунды - я смотрел на тело Фиаринга. А потом повернулся к Максу.

- Мне это не нравится,- заявил я.- Верни его к жизни.

В улыбке Макса было что-то глумливое.

- Смотри! - скомандовал он и снова постучал по столу.

Я старался внушить себе, что плоть Фиаринга приобрела зеленоватый оттенок из-за плохого освещения.

Но затем я увидел, что его безвольные руки и ноги окоченели, а лицо превратилось в характерную посмертную сардоническую маску.

- Дотронься до него.

Пересиливая себя, только чтобы ускорить ход событий, я подчинился. Рука Фиаринга была тверда, как доска, и холоднее, чем прежде. Rigor mortis(*). Но откуда этот слабый запах гниения? Я знал, что это могло быть только в моем воображении.

- Бога ради,- взмолился я.- Ты должен вывести его из этого состояния.Затем я перестал себя сдерживать: - Я не знаю твоих намерений, но ты не можешь этого сделать. Вельда...

Макс дернулся, когда я произнес это имя. Внезапно он снова стал самим собой, как будто одно слово пробудило его от страшного сна.

- Конечно,- произнес он своим обычным голосом. Он ободряюще улыбнулся и снова застучал карандашом.

Я с нетерпением смотрел на Фиаринга.

Макс постучал снова: три - один.

"Для этого требуется время,- уговаривал я себя,- Мышцы у него, кажется, расслабляются".

Но Макс снова застучал. Сигнал прочно отпечатался у меня в мозгу: три - один.

Никакого результата. Три - один. Три - один. ТРИ - ОДИН.

Я посмотрел на Макса. Выражение его измученного лица не оставляло сомнений в том, что случилось самое ужасное.

Ни за что на свете я не хотел бы еще раз пережить то, что пережил за последующие несколько часов. Я думаю, что Макс применил все возможные способы реанимации умирающего, когда-либо изобретенные в истории медицины, включая самые современные - инъекции, в том числе и уколы прямо в сердце, электростимуляцию, новейшую модификацию аппарата искусственного дыхания, хирургическое вскрытие грудной полости и прямой массаж сердца.