И когда незнакомый человек заговорил со мной, поинтересовался все ли со мной в порядке, я вдруг излил ему душу, рассказал о том, что меня посещают мертвые. Сердобольный прохожий отнесся к моим откровениям с пониманием.
– Сходи в церковь, – посоветовал он, – даже если не помогут, от страха избавишься…
Погруженный в себя, я брел по заполненной народом шумной улице, наталкиваясь на случайных прохожих, каких-то сердитых старух.
Мне еще никогда не приходилось думать, будто я сошел с ума. Но если ты видишь, мертвых, то поневоле усомнишься в собственном рассудке.
Может быть, мне лучше было бы обратиться к врачу? Но тогда меня почти наверняка заперли бы в четырех стенах, изолировали от нормальных людей. Они, нормальные, даже предположить не могут, что к кому-то из них точно так же, как ко мне сейчас, могут однажды придти мертвые…
Окропление святой водой не помогло. Стало только хуже.
В эту ночь их было много больше, чем обычно. Их белесые лица светились во мраке жуткими масками. Более того, мне впервые показалось, что я слышу тихие завывания, будто хор пронзительных голосов выводит тоскливые рулады прямо внутри моей бедной головы.
На следующий день Митрофан по моей просьбе остался у меня. Я был почти доведен до истерики, я очень просил его быть со мной, когда они придут, и он, проявив милосердие, пошел навстречу моим уговорам.
Мы сидели со святым отцом в полумраке, вокруг горели принесенные из церкви свечи. Треск от них стоял такой, словно мы подожгли коробку с пистонами.
– Это нехорошо, – заметил отец Митрофан, вид у него был напряженный.
Мы еще немного посидели в тишине, ожидая, когда они придут.
Как я уже упоминал, в этот день я мне было очень не по себе. Наверное, после очередной бессонной ночи, да еще от всех волнений предыдущих ночей, мне стало казаться, будто это не свечи горят в комнате, а сама реальность оплывает восковой свечой, и сам я вскоре стану языком пламени, займусь огнем, погружаясь в адскую бесконечность боли и страданий.