В данном случае на волне народного гнева всплыл некто Венцеслав Гедеонович Мезинцев – личность по-своему незаурядная, на диво энергичная, но и простодушная до изумления (конечно, если не притворялся). Мужчиной он был видным, даже представительным, с породистым черепом и сановной статью. Голос имел звучный, языком, что называется, владел, а речи толкал сочные и яркие, воспламеняя слушателей и накалом страстей и доступными образами. Новые идеи, предложенные Мезинцевым взамен старых, тоже стряпались по проверенному рецепту: когда виновники, по странному стечению обстоятельств, обнаруживаются лишь на стороне, а все беды, естественно, проистекают от пришлых. Причём в пришлые теперь можно было угодить не только по составу крови или чертам лица, но и по образу мыслей – внушённому якобы извне. Сам же наш великий, мудрый, добрый народ повинен разве в лишней доверчивости, за что расплачивается который век. И с географией ему не подфартило: вечно кто-нибудь, начиная с половцев и татар, посягает на его величие, вечно приходится защищать одних от других, страдая за всех. А теперь на верхотуре засели самозванцы, без роду, без племени, и продолжают бессовестно обирать простой люд, не имея на то вовсе никаких прав. Попутно выяснилось, что сам-то Мезинцев из древнего княжьего рода, только что не царского, и уж с его происхождением всё в порядке. А чистоту благородных кровей и православную веру его семья, оказывается, пронесла через все десятилетия Советской власти, – наверное, и тогда, в силу привычки, она вполне вписывалась в правящие структуры.

По всегдашней своей доверчивости Вадим в числе первых выступил за избавление от федерального гнёта, наивно уподобив большинство губернцев себе: мол, и для них свобода как воздух. Но уже спустя неделю он явственно ощутил мутную, тёмную волну, вздымающуюся из глубин воспрянувших душ, чтобы взамен рассыпавшейся пирамиды выстроить новую: поменьше, зато прочней и тотчас же отпрянул прочь, испугавшись неистребимого людского лакейства.