— Что молчишь, волк? С каких это пор волки ходят в узде?

— Не в узде, а в стае, — неожиданно твердо парирует северянин. Красные пятна вновь заползают на щеки, должно быть, от волнения. Но губы сжаты твердо, и, судя по всему, он, в самом деле, думает то, что говорит. — В стае должны быть законы, должна быть дисциплина. Если ты не бежишь со всеми, ты отстанешь.

Несколько мгновений Соня размышляет. Затем:

— Скажи-ка мне вот что, милый. Я сразу почувствовала, что что-то изменилось. Уж не прыгнула ли Волчица в твой огонь, в прошлую полную луну?

Стевар еще больше багровеет, прячет глаза.

— А-да, это случилось. Я не верил. Соня, ты представить себе не можешь… Я… Это такое… Нет, не могу говорить. Но поверь, это… я не нарочно…

Соня пожимает плечами с деланно беззаботным видом. Затем, даже находит в себе силы подняться, потрепать приятеля по плечу, но тут же отворачивается, опускается на колени у озера, чтобы умыться, бездумно плещет в лицо холодную воду.

— Что ж, поздравляю. И что было дальше?

Впрочем, она не слушает ответа. Те, кто был избран, никогда ничего не рассказывают.

Сама Соня не менее дюжины раз уже присутствовала на этих обрядах. Огромное зеркало из полированной бронзы, высотой в рост человека, с рамой, сделанной так, что кажется, будто волчица, став на задние лапы, удерживает его сзади, положив сверху огромную голову с приоткрытой пастью… Искусство неведомого мастера поразительно! Когда в кромешной тьме Большого храма перед зерцалом Волчицы разводят жертвенный огонь, на который проливают кровь животного, соответствующего этому месяцу года, будь то заяц, куропатка, ягненок… Когда огонь начинает трещать, вспыхивает, и пламя возносится к самому сводчатому потолку, то сквозь эту огненную завесу Волчица кажется живой.