– Откуда ты, Орион? – спросил Политос, расколов тремя словами хрупкие, едва наметившиеся очертания воспоминаний.

– О! – Я неопределенно махнул. – Я попал сюда с запада. С самого далекого запада.

– Это даже дальше от Аргоса, чем Итака?

– Много дальше – за морем, – пояснил я, сам не ведая зачем и понимая, что более правдивого ответа просто не существует.

– А как ты попал сюда?

Я пожал плечами:

– Я скиталец. А ты?

Подобравшись ко мне поближе, Политос наморщил лоб и почесал редеющую шевелюру.

– А я – нет. Я сказитель, и дни мои счастливо проходили на Аргосе, там сплетал я истории и вглядывался в лица внимавших мне людей, особенно в огромные глаза детей. Но война положила конец моей счастливой жизни.

– Как так?

Он утер рот тыльной стороной грязной ладони.

– Мой господин Агамемнон

– Рабы?

– Ха! Хуже, чем рабы. Куда хуже, – буркнул Политос. Он махнул в сторону истощенных людей, распростершихся вокруг умиравшего костра. – Погляди-ка на нас – на людей, не имеющих ни дома, ни надежды. У раба есть хозяин, на которого можно положиться, раб кому-то принадлежит; он член дома. А фет – ничей, он ничто; у него нет ни земли, ни крова, только печаль и голод.

– Но в Аргосе ты был чьим-то домочадцем. Не так ли?

Политос склонил голову и изо всех сил зажмурил глаза, чтобы не предаваться горьким воспоминаниям.

– Да, – отвечал он негромким голосом. – Был. Пока челядь царицы Клитемнестры не выкинула меня из города, когда мои уста повторили, что царица завела любовника, пока ее царственный муж сражается здесь, у стен Трои, а это известно в Аргосе любой бродячей собаке или кошке.

Я пригубил быстро остывавший отвар и попытался найти подходящий ответ.

– По крайней мере, ты жив. – Другого утешения я не сумел придумать.

– Да уж лучше б убили! – с горечью отвечал Политос. – Тогда я уже был бы мертв, попал бы в Аид, и все мои муки закончились бы. Но вместо этого я здесь и, словно осел, спиной зарабатываю на пропитание.