– Это все-таки кое-что, – пробормотал я.

Он взглянул на меня:

– Орион, ты уже съел все, что заработал.

– Значит… больше нам ничего не дадут?

– Это все, что положено за день работы. Если ты увидишь фета с монетой в мошне, знай: это вор.

Я глубоко вздохнул.

– Мы, Орион, хуже рабов, – продолжал Политос шепотом, в котором угадывалась приближающаяся сонливость. – Мы – черви, которых топчут ногами, мы – псы. Так они к нам относятся. Пусть мы все передохнем от непосильных трудов, – нас даже не похоронят, наши кости просто бросят гнить в придорожной канаве.

С тяжелым вздохом Политос отставил пустую плошку и растянулся на песке. Стемнело настолько, что я едва мог видеть его лицо, от жалкого костерка давно остались одни уголья. С моря дул холодный ветер, и, чтобы согреться, я автоматически подрегулировал кровообращение. Не то что одеял, даже куска холстины не было у истощенных фетов, чтобы прикрыть усталые тела. Не имевшие крова люди повалились спать в одних набедренных повязках.

Я лег возле старика и задумался: сколько же ему лет на самом деле? Может быть, сорок. Но тут же усомнился, – в это варварское время мало кому удавалось дожить до столь преклонного возраста. Пара дворняг сцепилась из-за каких-то костей возле очага, потом псы успокоились и улеглись рядышком, защищенные от ночного холода лучше людей.

Прежде чем закрыть глаза, я обратил взор к башням Трои, грозно черневшим на фоне темно-фиолетового неба. Агамемнон… Троя. Как я попал сюда? И сколько мне удастся продержаться здесь в положении человека, который ничтожнее раба?

Я заснул и сразу очутился в другом мире, там шла совершенно иная жизнь – в иной плоскости существования.

Я оказался там, где не было ни времени, ни пространства… ни земли, ни неба, ни моря. Даже горизонт исчез в безбрежном золотистом сиянии, которое окружало меня, простиралось во все стороны, текло в бесконечности… Теплое, яркое, оно ослепляло, я не видел ничего, кроме этого света.