То, что она являлась участником диверсионной группы и знала о предстоящей акции, не вызывает сомнения. Иначе она не смогла бы настолько бесследно исчезнуть вместе с остальными «циркачами».

Поэтому она, несомненно, использовала вас. Но каким образом? Вы будете отвечать, или применим форсированные методы?..

…Энрико уже не слышал полковника. В его голове звенели страшные слова – «она использовала меня, просто использовала…» Сердце бешено забилось.

– Нет… – прошептал Энрико, – нет…

– Что – нет?

Энрико не ответил. В его душе зарождались страшные процессы. Только теперь он осознал, что влюбился в эту совершенно незнакомую ему Агнессу, как полнейший кретин. И слова полковника не только не разрушили любовь – они только усилили чувство невероятной тоски и безнадежности. Одновременно там же, в сердце, зарождались крупицы жгучей, лютой ненависти…

Полковник посмотрел на техника. Тот отрицательно покачал головой. Полковник удивленно хмыкнул и встал. Он подошел к монитору, взглянул на показатели, потом на бледного и перекошенного Энрико.

– Ладно, сержант, – сказал он, – Я не буду применять к тебе форсированные методы…

Полковник прошелся по кабинету, раскрыл портсигар, снова закрыл. И небрежно, через плечо, бросил:

– Тебя просто расстреляют. По самому обыкновенному заочному приговору военно-полевого суда.

Никакого суда не было.

Энрико просто вывели во двор экзекуторской, где ждала комиссия из трех офицеров, включая полковника Аугусто, и взвод пехотинцев из похоронной команды.

Обрюзгший фельдфебель нудно зачитал приговор, в котором промелькнули слова «преступное разгильдяйство», «самоуправство», «предательское отношение к долгу» и тому подобное.

Энрико смотрел на веселое голубое небо Сахарной Головы, видимое отсюда, словно со дна высохшего грязного колодца. Ему казалось, что все это происходит не с ним.

– На изготовку! – скомандовал брат-сержант.

Коротко и страшно лязгнули затворы.