— Дадим! — заголосили слепцы, подхватили упиравшегося Шютца и толпой вывалили из дома.

Некоторое время со двора доносились их голоса и тонкий, заливистый вопль коротышки Шютца. Наконец дверь открылась и вновь появились слепцы. Они сразу направились к Гансу. Килькель вытащил из кармана игральные кости.

— Разыгрываем голову, — деловито сказал он. — Кому нужна новая голова?

— Мне! Мне! Я не менял свою семьдесят лет, с нее слезает кожа.

— А я свою — все сто пятьдесят! В ней не осталось ни одного зуба и ввалился нос, как у мертвеца!..

— К чему эти вопросы, Килькель? — рявкнул Руди. — Новая голова нужна пятерым из нас. Бросай скорее кости!

Шатаясь и постанывая, в дом вполз Шютц. Его тело в нижней части было уродливо раздуто — все-таки жена Ганса была женщиной весьма дородной. При маленькой голове, узкой впалой груди и тонких ручках, полный живот и бедра делали Шютца похожим на какого-то чудовищного карлика. Его слабые ножки подогнулись, когда он встал на них, и еле удержали пухлый живот.

— А вот и Шютц, любитель выпивки! — завопил Зиберт, заслышав его шаги. — Пощупайте его, каким он стал аппетитным, каким сочным и мягким!

— И впрямь! — заржал Гюнт, хватая Шютца волосатой ручищей остенвальдского бочара. — Слушай, Шютц, а ты, случаем, не беременный?

Его шутка была встречена взрывом хохота. Рука Гюнта проникла между толстыми женскими бедрами и нащупал волосатую ложбинку, от прикосновения к которой лицо Гюнта расплылось в ухмылке.

— Снимай лохмотья, сестричка, — проревел он. — Может, хоть на что-то ты сгодишься…

— Начинай, Гюнт, — пуская от вожделения слюну, прохрипел Зиберт. — А я после тебя!

Ганс, силясь понять, что происходит, смотрел, как один слепец сдирает с другого тряпье, обнажая его толстый зад. Когда тряпье было сброшено, оголились женские ягодицы и живот. Темнели две бородавки на дебелом животе, которые Ганс тотчас узнал.