Места в кабине было немного и потолок такой низкий, что Никита умещался там, только наклонив голову. Поэтому у него очень скоро затекла шея и заныла спина. На обед он шел, слегка ссутулившись, что, впрочем, не мешало ему получать удовольствие от воспоминаний о его первом рабочем задании.

С того дня его стали брать с собой «на вышку». Чаще других это делал Палыч, но и остальные не брезговали помощью ученика, особенно когда требовалось нести что-нибудь тяжелое. Через месяц он уже мог вместе с крановщиками «расписать тыщу», и даже пару раз ему доверили ударить кувалдой по рельсам, чтобы сбить накопившийся там лед.

В мастерской же он в основном разжигал паяльную лампу для пайки медных контактов, и это занятие ему особенно нравилось.

В его лексиконе, в дополнение к витиевато оформленным матам, появились профессиональные словечки, которые он не упускал случая ввернуть в разговоре с друзьями. И, конечно, особую гордость и зависть у приятелей вызывала зарплата, которая составляла двести рублей в месяц. Это вам не двадцать четыре рубля пэтэушной стипендии! С первой получки Никита купил магнитофон, а на вторую — настоящие американские джинсы.

Коллектив электриков подобрался дружный, а главное — веселый. Не проходило и дня, чтобы кто-нибудь из опоздавших не получил «доской по башке», которая подвешивалась над входной дверью и автоматически падала при ее открывании. По приходу домой в карманах своей одежды можно было обнаружить самые неожиданные вещи: например, молоток или пассатижи. А однажды Агафонову положили в его шапку-ушанку маленькую стальную наковальню, которая чуть не перешибла ему ноги, когда он попытался ее стащить с полки.

С дядей Мишей Никита виделся теперь гораздо чаще — один раз в неделю во время планерок. По молчаливому согласию они не выказывали своих родственных отношений, но иногда начальник цеха подходил-таки к молодому рабочему и интересовался: