При слове «школа» Никита сильно расстроился, но уже назавтра его печаль улетучилась так же быстро, как и появилась. Вечерняя школа оказалась совсем не похожей на все те учебные заведения, которые ему приходилось посещать до сих пор. Во-первых, она освобождала от работы на целых полтора дня в неделю, во-вторых, зарплата продолжала капать, и, в-третьих, на уроках позволялось делать абсолютно все: спать, играть в карты, курить, выходить в коридор без разрешения и даже заигрывать с девочками. Отражалось ли это в официальных правилах, Никита не знал, но преподаватели упорно не обращали внимания на мелкие шалости своих учеников, большинству из которых перевалило за тридцать.

Один и тот же учитель вел сразу несколько предметов, причем, мог заменить своего отсутствующего коллегу без особого ущерба для образовательного процесса. Единственным исключением являлись уроки истории. Преподаватель дисциплины — Вячеслав Владимирович — отличался неимоверными знаниями и фантастической эрудицией в своей области, и найти ему замену было бы нелегко. Кроме того, его речи отличались глубокой страстью, источником которой служил, если и не врожденный талант оратора, то сосуд с неизвестной жидкостью, стоявший под столом. А тема занятий была всегда одна и та же — отношения между мужчиной и женщиной. В том числе, и в историческом ракурсе.

Учеба давалась Никите легко. Из закоренелого троечника он вдруг превратился в твердого хорошиста, повергая в шок своими отметками не только маму, но и друзей. Причина метаморфозы оказалась проста — на фоне остальных учеников, которым ставились гарантированные государством тройки за мычание и молчание, Никита выглядел вундеркиндом первой категории. К весне на работу из школы пришла почетная грамота, и ее зачитал перед коллективом бригадир Николай.

Единственным человеком на свете, который не радовался успехам Никиты, был Агафонов.