Ниши все не было, а таинственный паровоз, не видимый еще за слепящим желтым светом, приближался. Леха остановился, тяжело дыша, вжался в стену. "Пронесет! - решил он. - Не заметят. В конце концов, что у них, дел других нет, как все время в окна пялиться?"

  Паровоз накатился, выбрасывая из трубы плотные, белые комья дыма, будто облаками заполняя тоннель. Похожий на старую "овечку", тащил он за собой три вагончика, разукрашенные празднично, явно не русского вида. Люди, высовывающиеся из окон - чернявые, смуглые, будто загорали поколениями на морском берегу, - висящие на подножках, замахали Лехе руками, закричали приветственно и радостно, словно приглашали присоединиться к ним. Один даже протянул руку, предлагая помощь - забраться в вагон, пока разгоняется поезд. Леха уставился на них, выпучив глаза. Странный, странный поезд, странные люди, вопящие непонятное. Некоторые слова, мягко-певучие, вызывали что-то в памяти, перещелкивали, как кнопки нажимали. Почему-то вспомнилась итальянская опера, которую так любила Лехина мать.

  - Ах ты ж! - воскликнул Леха, шлепнув себя ладонями по бедрам. - Итальянцы! Интуристы поганые! Вот ведь, их, оказывается, и на такие экскурсии возят. Метрополитен наш показывают со всех сторон. Может, еще и пикнички устраивают в заброшенных тоннелях на радость крысам...

  А три таинственных вагона все покачивались напротив Лехи, словно и не двигался поезд, хоть и крутились колеса, выбивая из пола искры, натужно пыхтел паровоз, дым валил из трубы, да пронзительно взвизгивал свисток. Леха шагнул вперед. Казалось - вот впрыгнет сейчас в вагон, и увезет его паровоз в невозможные дали, к солнцу и свету, к счастливой жизни, о которой только мечталось длинными ночами в подвальчике, когда Маруська сопела аденоидно в ухо, дыша застарелым перегаром и кариесом.