Буроватая крыса, ослепленная окончательно ярким, желтым светом, перепуганная насмерть непонятными шумами, метнулась из-под Лехиных ног, бросилась к вагону, не соображая, куда бежит. Металлическое колесо, подернутое ржавчиной, чавкнуло, придавливая крысу. Но зверек пищал, дергал лапками. Леха отшатнулся. Поезд уже не казался идущим к счастью, а вызывал отвращение. Крыса дернулась еще, ее отбросило к следующему колесу, брызнула кровь, размолотое буроватое тельце откатилось в сторону. Леха выматерился злобно, вновь прижимаясь к тоннельной стене. Крысы ему всегда казались противными тварями, но вот эту, погибшую так по-дурацки и страшно, отчего-то было жалко до слез.

  Итальянцы все тянули руки, недоуменно переглядывались. Никак не могли понять, почему человек, которого они зазывали к себе в вагон, не хочет разделить с ними праздник.

  - Езжайте, езжайте, - слабо махнул Леха. - Не поеду я с вами. Мы в гимназиях не обучались, политесу не обучены. Нечего мне с вами делать.

  А ноги вдруг пошли, неся Леху к вагону, и руки его тянулись к итальянцам, словно обретя собственную волю. Из вагонной двери высунулся мужичок, курносый, веснушчатый, с взъерошенными рыжеватыми волосами.

  - Год, год какой сейчас?! - закричал он на чистейшем русском языке, чуть пришептывая. - Эй, мужик, слышь чего спрашиваю?

  - Девяносто второй... - растерянно отозвался Леха.

  - Ох ты ж... - мужичок схватился за голову, растрепывая густую, кудреватую шевелюру. - Слышь, парень, беги отсюда! - крикнул он Лехе неожиданно. - Я в девяносто первом прыгнул в этот проклятый вагон, с тех пор выбраться не могу. Беги! Или призрак тебя затянет!

  Под Лехиными ногами уже посвечивала бледным золотом воронка, углубляясь, закручиваясь радужной спиралью. Внутри воронки плыли медленно тени, изредка фокусируясь в ясное изображение. Вот показалась давешняя мертвая крыса, но там, в бледном золоте, она была вполне живой, блестела острыми, черными глазками, крутила хвостом, на котором не было и следа болячки.