Мамин шифоньер весь усыпан пеплом, на отцовском кресле разводы и след от затушенной сигареты. Везде пыль, в коридоре на кухню бутылки и смятые пивные банки.

В комнате на кровати из кучи смятого белья торчала смутно знакомая женская нога.

– А-а-а… Дядя Костя… – сонное мычание трансформировалось в обрюзгшее лицо.

– Какой, на хер, дядя?! – здоровяк за спиной, пришедший в себя, начал пузом оттирать Малышева от двери. – Откуда ты взялся, родственничек? Набежало, понимаешь… Костя не обращал внимание.

– Давно? Дама потянулась, почесало кудлатую голову, зевнула.

– Ты о Павле Демьяновиче? Да, уже года два как… Сердце слабое было, а тут такое горе.

– Горе? Здоровяк аж поперхнулся от злости:

– Дашка, что этот тип несет? Двоюродная сестра Малышева цыкнула:

– Тихо, ты! Это сын Павла Демьяновича… Костя. Бугай опешил:

– Он же помер… Ты ж помер!

Дашка нахмурилась и выразительно посмотрела на своего мужчину. Тот замолк.

– А мама? Женщина замялась. Снова вылез здоровяк.

– Ты, родственничек, если уж выискался на нашу голову, то езжай себе… Маму проведай. Привет ей передашь! Даша нехотя ответила:

– Наталья Алексеевна переехала. В Ярославль… Хороший тихий городок… – голос звучал тихо, будто извиняясь. – Она же всю жизнь дома просидела. Пока отец твой работал, и вопросов никаких не имела. А тут… Пенсия никакая. Тебя нет. Ограду на могилку и ту справить – деньги нужны. Вот и…

– А как же…

Даша уселась, запахнула на мощных телесах потрепанный халатик. Внучка уже покойной маминой старшей сестры, она была почти на пять лет моложе Кости, но выглядела намного древнее своего двоюродного дяди.

– Да так вот. Славик помог. Квартирку ей купил, денег на жизнь дал. Похороны по-людски устроил, чтобы и место на кладбище, и поминки, и все прочее, значит…

Здоровяк, когда речь зашла о нем, будто очнулся. Присутствие постороннего явно раздражало его. Поднявшаяся из недр естества полузабытая совесть, коробя загруженные бытом тонкие струнки, вызвала естественную человеческую реакцию на осознание факта собственного падения – злость на мир.