Улица Феникса кишела пешеходами и всадниками, кучки зевак обменивались свежими сплетнями. Каждые несколько минут мимо прогромыхивала запряженная волами повозка, и почти за каждой бежали ребятишки, примериваясь, как бы прицепиться к ней, а возчик грозно покрикивал на них. Лоточники зычно оповещали о своем товаре и останавливались поболтать с женщинами в дверях.

Старая связка пшеницы ударилась о булыжник и превратилась в облако пыли и обломки сгнившей соломы как раз на том месте, которое Гвин только что кончила подметать. Она сердито прищелкнула языком и протянула Тобу свежий снопик. Он взял его молча. Даже собственная мать не назвала бы его сметливым. Единственным достоинством Тоба была глупость, мешавшая ему быть нечестным.

Гвин принялась разметать остатки соломы, чтобы колеса и копыта истерли ее в порошок. Она старалась не думать о том дне, когда тридцать шесть недель назад над дверью был повешен рассыпавшийся снопик - дне, таком же жарком, каким обещал быть этот. Она вот так же стояла у лестницы, только на лестнице был не скудоумный мальчишка-конюх, а сам Кэрп. Теперь кости Кэрпа истлевали в безымянной могиле где-то под Толамином. А потом - моровая язва... и Карн с Налном последовали за своим отцом. И она осталась совсем одна - вдова, осиротевшая мать, содержательница гостиницы. Гвин Ниен Солит.

- Гвин!

Она обернулась, заморгав от солнечного света.

Окликнувший ее был высок, худощав. Ни бороды, ни усов. На спине туго набитый заплечный мешок. Балахон и штаны из некрашеной ткани обрели серый оттенок. Обычная куолская одежда, но непривычного покроя, словно бы далеко забралась от родного ткацкого станка. Серые внимательные глаза, спутанные каштановые волосы, подстриженные гораздо короче, чем у горожан Далинга. Под кожей - ни капли жира, только мышцы и кости. Да, очень высок. Он улыбался ей, будто старый друг, близкий друг. Но она никогда раньше его не видела.