— Что ж, в твоем замечании есть доля правды. Но это не всегда так. Иногда комплимент — просто комплимент. Впрочем, я, должно быть, отвлекаю тебя от работы.

Сказав это, он вернулся на балкон. Чарис постояла немного, чувствуя себя глупо, и ушла сердитая — не на него, на себя.

Он оказался не таким, как она ожидала. Ни масленых улыбок, ни назойливого ухаживания. Он совсем не старался ее соблазнить. «Чем же ты тогда отличаешься от Керены и остальных? — спрашивала себя Чарис. — Судишь о человеке по чужим словам точно так же, как они судят Харада».

Теперь этот человек подумает, что она дура безмозглая.

Ну и пусть себе думает, сурово решила Чарис. Какое ей дело до мнения человека с разрисованной спиной?

Многие пришлые лесорубы ставили себе палатки, у которых на ночь разводили костры, другие просто отыскивали местечко посуше и ложились там, завернувшись в тонкие одеяла. Харад всегда уходил подальше от остальных, чтобы побыть в одиночестве. Ночь с ее торжественной тишиной успокаивала его.

Он всю свою жизнь любил быть один.

Ну, может быть, и не всю, признался он себе самому, сидя спиной к огромному дубу. Он помнил, что ребенком в горной деревне ему хотелось играть с другими детьми, но он и тогда уже был намного сильнее их всех. Когда они возились и боролись, он очень старался не делать никому больно, но кто-нибудь из мальчишек непременно убегал от него в слезах. «Да ведь я его только погладил», — оправдывался Харад. Однажды он нечаянно сломал другому мальчику руку. После этого с Харадом никто уже не играл.

Его мать, Аланис, застенчивая и скрытная, утешала его. Отец, угрюмый лесоруб Борак, молчал. Он вообще редко заговаривал с Харадом, разве только для того, чтобы его отругать. Харад так и не понял, за что отец его так не любил и почему он всегда уходил, когда к ним приезжал Ландис Кан. Тот как раз подолгу беседовал с Харадом, расспрашивал его — большей частью про то, что ему снится. Никому другому до снов Харада дела не было. «Снятся ли тебе давние времена, Харад?»