Но худшее поджидало впереди. Сначала Мышелову и Фафхрду показалось, что склон над их головами становится менее отвесным, но теперь, приближаясь к нему, друзья увидели, что примерно в семи ярдах выше скала выступает на добрых два ярда, нависая над тропой. Нижняя часть выступа была испещрена выбоинами – прекрасная опора для рук, если не считать того, что все эти углубления глядели вниз. Выступ тянулся в обе стороны, насколько мог видеть глаз, и во многих местах выглядел еще хуже.

Найдя себе самые удобные опоры, как можно ближе к выступу и друг к другу, приятели принялись обсуждать вставшую перед ними проблему. Даже Хрисса, цепляющаяся за скалу рядом с Мышеловом, выглядела подавленной.

Фафхрд тихо сказал:

– Я теперь припоминаю, что кто-то говорил, будто вершину Обелиска опоясывает выступ. По-моему, отец называл его Короной. Хотел бы я знать….

– А разве ты этого не знаешь? – чуть резковато спросил Мышелов. От напряженной позы руки и ноги Серого болели еще сильнее, чем прежде.

– О, Мышелов, – сознался Фафхрд, – в юности я никогда не поднимался на Обелиск Поларис выше, чем на половину пути до нашего вчерашнего лагеря. Я просто бахвалился, чтобы поднять наш дух.

Ответить на это было нечего, и Мышелову пришлось закрыть рот, хотя губы его сжались при этом несколько сильнее, чем нужно. Фафхрд, насвистывая какой-то корявый мотив, осторожно выудил со дна своего мешка небольшой якорь с пятью острыми как кинжалы лапами и крепко привязал его к длинному концу черной веревки, моток которой все еще висел у Северянина за спиной. Затем он отвел правую руку как можно дальше от скалы, раскрутил якорь, все быстрее и быстрее и, наконец, метнул его вверх. Приятели услышали, как якорь ударился о камень где-то над выступом, однако не зацепившись ни за трещину, ни за бугорок, тут же соскользнул и упал вниз, пролетев, как показалось Мышелову, на расстоянии волоска от него.