Лицо его мучительно искажено, тело, извиваясь, переволакивается через планку, и лишь внизу, на горе тюфяков, когда невидимая рука оставляет его, этот каторжанин спорта приходит в себя и впивается взглядом в колеблющуюся реечку, еще не веря своей удаче. Д. повторял эту процедуру сотни тысяч раз.

Однажды ему показалось, что высота 2.27 - это пик его возможностей. Пришло это ощущение внезапно, когда он завис над планкой в мертвой точке, где дальше уже полет переходит в падение. И - удивительно - Д. почувствовал остановку, полную неподвижность и отрешенность. Он, словно князь Болконский под Аустерлицем, обозревал перистую облачность, вполне безразличную к его потугам, и - странное дело - будто и сам разделял это безмерное равнодушие природы, ощущал чуть ли не отраду от такого вот мимолетного момента покоя. В следующий миг он собрался и рухнул на маты.

- Два двадцать семь, - буркнул тренер.

В самом деле, зачем спортсмену душа? Понятно, когда подлинному борцу за победу необходим адреналин, стероиды (в известных пределах), оптимальное давление крови, мышечный тонус, эластичность тканей, наконец, специальная обувь, заказанная где-нибудь в Италии. Но душа? Когда Д. рассказывал коллегам о странном ощущении - а оно изредка повторялось, они понимали это, как перетренировку. Или же советовали как-нибудь трансформировать его в боевой дух, волю к победе, второе дыхание - у спортсменов есть с десяток терминов, обозначающих не что иное, как сочетание крайней усталости и остервенения. Но Д. уже убедился: на отметке 2.27 не было ни остервененья, ни усталости. Был покой.

Интересно, что такое случалось лишь в облачные дни: под ярким солнцем у него, как и всегда до этого, душу заменяли стероиды и прыжковки, а высота 2.27 была лишь досадным препятствием, которое нужно во что бы то ни стало преодолеть, потому что за ней откроется высота 2.28. В солнечные дни шла спортивная борьба, в серые деньки - левитация.