Шерман хрустнул костяшками пальцев:

— Посчитаем медали, Феликс.

— Золото: двадцать восемь на двадцать восемь. Серебро: шестнадцать на одиннадцать. Бронза: двадцать три на двадцать две в нашу пользу. Не учитывая, конечно, что некоторые протесты могут принять.

— И без результата заплыва на полторы тысячи вольным, — а там золото можно считать в кармане, — Шерман тянул лимонад, следя за ходом соревнований пловцов по телевизору. Убедившись, что его кровь — любимый нектар для кубинских москитов, он отказался от дальнейшего посещения спортобъектов, превратив свой номер в штаб, оборудованный пятью телефонами и телеэкраном. — А что выйдет, если протесты будут удовлетворены, а, Феликс?

Пятница вздохнул, словно омар на пару:

— Примерно одинаково по золоту и серебру. Они могут обойти нас по бронзе.

— Ну, на бронзу всем начхать. Насколько я понимаю, после того как сегодня все утихомирится, результат на полутора тысячах внесет свои коррективы. Да, думаю, так. А как по-твоему, Феликс?

— Не знаю. Русские еще не видели, как плавает Томпсон. Они могут заявить протест. Я…

Затянувшаяся пауза заставила Шермана взглянуть на Пятницу.

— Что такое?

— Сэр, не Смердяков ли это?

— Где?

— Вон там, за стартовыми тумбами.

Шерман подался к телевизору так, что ему стали видны электронные точки на экране. Часть из них, сгустившись, образовала нечто малосимпатичное и весьма напоминающее физиономию Георгия Смердякова.

— Не-ет, мы так не договаривались. Ах, плюшка-комми! — Шерман почувствовал колючую волну, пробежавшую вниз по загривку. Эйфория перед крахом. Томпсон был последней козырной картой Соединенных Штатов, и если она до завтрашнего дня окажется битой, это будет означать полное поражение. А лично для него станет крахом навечно. Он представил себя в положении проигравшего финалиста: нежеланный гость на коктейлях, всеми пренебрегаемый, сопровождаемый шепотком: «Это тот Шерман, что погорел в Гаване».