За тонированными стеклами «Мерседеса» мелькали кадры немого фильма из жизни июльской Москвы — вот летит куда-то навстречу ночным приключениям ярко-синий кабриолет, за рулем — черноволосый мачо, то ли испанец, то ли цыган, на заднем сиденье одетый в цветастую рубаху-поло лысый очкарик обнимает за глянцевые плечи двух одинаковых блондинок. Вот голосует на обочине девчонка в опасно коротких шортиках и розовом топике — а два ее кавалера пасутся подальше, чтобы не отпугивать водителей своей кавказской щетиной. Вот компания молодых людей, приехавшая на трех навороченных внедорожниках, пытается запустить в небо над Поклонной горой новомодный шар-монгольфьер — если у них это получится, над столицей на несколько минут загорится новая звезда. А чуть дальше идет по тротуару высокий и прямой старик с выправкой гвардейского офицера — в руке у него длинный поводок, он выгуливает большую и очень пушистую собаку, похожую на увеличенного до размеров сенбернара шпица.

Кого-то этот старик напоминал Андрею, вот только память упорно отказывалась подсказать имя.

— О, — сказала спутница Гумилева, с живым интересом смотревшая в окно, — о, это же шпицвольф! Откуда он здесь?

— Из питомника, вероятно, — сухо ответил Андрей. У него не было настроения поддерживать этот разговор. Ни этот, ни какой-либо другой. Иногда он вообще не понимал, как можно с ней о чем-то разговаривать.

И, однако, разговаривал.

Это входило в условия игры. Если только ту отвратительную, мерзкую, тошнотворную жизнь, которую он вел последние два года, можно было назвать игрой.

— Я люблю шпицвольфов, — продолжала между тем его спутница. — Они похожи на песцов и на медведей одновременно. А на вольфов совсем не похожи.

— На волков, — автоматически поправил Андрей.

Она рассмеялась.

— Ну да, я и говорю — на волков. Волк, вольф, вульф — корень один. Санскритский.

— Ты знаешь санскрит? — вежливо удивился Гумилев.