— Убирайся, — сказал он на иврите. — Убирайся в свой мир, иначе я вызову полицию. Считаю до трех. Один…

И что я должен был делать, по-вашему?

— Два…

Я шагнул вперед и, прежде чем Ахмад успел увернуться, влепил ему правой между глаз. А левой добавил в живот. Господа, это очень неприятное ощущение — я никогда не бил человека, но у меня не было иного выхода!

Мойщик-еврей выронил тряпку и завопил дурным голосом.

— Что же ты орешь, дурак? — сказал я, потирая пальцы. — Ты еврей или кто?

Аль-Касми привалился спиной к машине и закатил глаза. Со всех сторон к нам бежали арабы, и в их глазах я читал свою участь. Для этого не нужно было никакой интуиции.

Я произнес контрольное слово.

Костяшки пальцев на правой руке продолжали болеть.

— Хорошая работа, — сказал комиссар Бутлер, когда на Ахмада Аль-Касми надели наручники и увезли в полицейской машине. — Только бить не следовало. Теперь он имеет право предъявить судье претензии о незаконных методах задержания.

— Это ваши еврейские нежности, — раздраженно сказал я. — Не вижу, чтобы от моего кулака его морда сильно пострадала. Убийца он, в конце концов, или нет?

— Убийца, — согласился Бутлер, — а закон есть закон. Нужно было вызвать полицейского…

— Господи, Роман, — сказал я. — Поехали ко мне, и я тебе расскажу, что сделали бы со мной полицейские, если бы я поступил так, как ты говоришь.

У Бутлера не было времени — нужно было проводить допрос обвиняемого. Комиссар пришел ко мне вечером — как обычно, на чашку кофе. Выслушав меня, он вздохнул:

— Знаешь, Песах, я иногда и сам думаю: как жили бы евреи, если бы земля эта стала арабской. В сорок восьмом или позднее, проиграй мы хотя бы одну из войн. Я бы не пошел мыть машины. Я бы записался в «хагану»…

— Нет у них там никакой «хаганы», — сказал я.

— Так это альтернативный мир Аль-Касми…