— Какое вам дело? — резко отрезала и стала демонстративно стряхивать крошки хлеба с бархата платья.

— Вино будете? — предложил он вдруг, и, не дожидаясь ответа, налил два кубка. Подошёл к ней, подтянул носком сапога табурет с тремя ножками, сел, один кубок протянул ей.

Аэлла взяла и отхлебнула глоток, тут же закашлялась, ударяя раскрытой ладонью по ручке кресла. Отдышалась.

— Оно неразбавленное…

— Такого не пили? — он удивился. Она отрицательно покачала головой. Мирон поднялся, поставив свой кубок на подлокотник кресла Аэллы, ушёл к столу. Она перевела глаза на его кубок, и он показался ей каким-то родным, близким. От съеденного вернулись силы, а от глотка крепкого вина горячее тепло разливалось по груди, в животе, и та опаска Мирона пропала куда-то. Что это? Вино и еда так опьяняюще действуют на неё?

Идвар вернулся, сел на стул, отрезал принесённым ею сюда ножом пластинку яблока, тоже её, и протянул.

— Попробуйте с вином.

Аэлла взяла, глянула на зелёную кожуру, он даже не почистил его. Отпила вина и откусила от яблока. После вина оно показалось сладким более чем когда-либо, и кожура совсем не мешала, так даже вкуснее. Зачем их вообще чистят? Так учили её ещё с детства…

Мирон забрал свой кубок, отпил тоже, заел яблоком, как и она, но смотрел мимо.

— Что вы говорили про вашего отца? — напомнила она. — Что значат ваши слова? С отцом всё равно, что без отца… Это как?

Мирон долго молчал, она даже подумала, не ответит.

— Вам этого не понять, вы любите своего отца, как видно…

— А вы? — перебила она.

Он перевёл на неё глаза и усмехнулся:

— Мой отец считает меня выродком, я порчу королевскую кровь…

Аэлла долго молчала, глядя ему в лицо. Оно стало вдруг резким, да и движения его вдруг стали быстрее, резче, он резал яблоко пластинками и подавал ей, как не резался ещё от такого?