– Вы не будете кидаться в меня этой авторучкой? – опасливо спросил он. Мирра поглядела на перо в своей руке. Выскакивая из читального зала, она прихватила его с собой. Это было обыкновенное перо, испачканное в фиолетовых чернилах. – Если в глаз попадете, то будет неприятно.

– Что за дикая мысль… – начала Мирра и вспомнила Лютера.

– Да, да, я о нем, о Мартине, – сказал дьявол. – Я предложил ему несколько хороших идей, и он отблагодарил меня чернильницей по голове.

– Я всего лишь научный сотрудник, – сказала Мирра гордо.

– Вы знаете, моя дорогая, кем был Ульфила?

– Еписко… то есть, церковником.

– Для начала, он не был готом.

– Значит, это правда, что он принадлежал к эксплуатируемому большинству?

– Ну… если считать пленных, которые освоились среди своих победителей, эксплуатиру… тьфу, ну и лексика у вас, моя дорогая! В общем, он действительно был урожденный каппадокиец. Его родной язык – греческий, а не готский. Готскому учился потом, уже вне родительского дома.

– И что с того?

– А то, что каппадокийский греческий, моя дорогая, – это было нечто ужасное. У настоящих греков судороги делались, когда они слышали каппадокийца. Каппадокийцы, к примеру, не различали долгие и краткие гласные. Лепили все подряд. – Он помолчал и с торжеством заключил: – Ульфила создал грамматику под свое собственное ужасное каппадокийское произношение. А вы тут голову ломаете.

Мирра взвизгнула и повисла у дьявола на шее.

Он отечески похлопал ее по спине.

– Ладно, будет вам. Можете включить мою гипотезу в вашу книгу.

Она затрясла головой.

– Вы что? Я же не могу присвоить себе чужое открытие. Вы должны пойти со мной… Вы должны написать… Вы…

Он отстранился.

– Мирра. Вы забыли одну маленькую деталь. Я – дьявол.

– Это чертовски осложняет дело, – согласилась Мирра.