Я договорился со стариком Мандерпутцем встретиться на следующей неделе. Кажется, он перебрался в Нью-Йорк на должность декана Отдела Новой Физики; новой, то есть основанной на теории относительности. Он заслуживал этого - если в мире есть гении, старикан был одним из них, и я, даже восемь лет спустя после защиты диплома, помнил из его лекций больше, чем из значительно большего числа занятий по математике, парам и газам, механике и прочим опасностям, подстерегающим инженера на пути к диплому. Короче говоря, во вторник вечером я оказался у него, опоздав на час или около того, если честно, я вспомнил о встрече только поздно вечером.

Профессор Мандерпутц что-то читал, сидя в комнате, в которой, как всегда, царил беспорядок.

- Гм! - буркнул он. - Я вижу, меняются времена, но не привычки. Ты был хорошим студентом, Дик, но, насколько я помню, всегда приходил к середине лекции.

- Как раз перед этим у меня была лекция в Восточном Корпусе, - объяснил я, - и я никогда не успевал вовремя.

- Ну так самое время научиться этому! - проворчал профессор, и глаза его заблестели. - Время! - выкрикнул он. - Самое пленительное слово в каждом языке. В первую же минуту нашего разговора мы употребили его пять раз, поняв друг друга, а между тем наука только начинает постигать его значение. Наука? Точнее сказать - я начинаю.

Я сел.

- Вы и наука для меня синонимы. Разве не вы один из самых выдающихся физиков мира?

- Один! - фыркнул он. - Один из многих, а? И кто же эти остальные?

- Ну... Корвейл, Гастингс, Шримский...

- Ба! Да разве можно произносить их имена радом с именем ван Мандерпутца? Это стая шакалов, питающихся крошками идей, падающих с пиршественного стола моих мыслей! Если бы ты вернулся в прошлый век и назвал Эйнштейна или де Ситтера... Вот кого можно поставить в один ряд (или немного ниже) с именем ван Мандерпутца!

Я снова улыбнулся, искренне развеселившись.