Объяснять ему что-то было бесполезно, пришлось пойти вместе, и, поставив бедолагу непосредственно на станции Пушкинской в центре зала, бегать самому с Горьковской на Чеховскую, пытаясь опознать подругу незадачливого томича по фотографии. Мысль о том, что она ждет своего любимого в одном из верхних вестибюлей, я просто гнал от себя, как кошмарный сон. Часа через полтора мы, наконец, встретились, причем именно на Пушкинской и ровно в том самом месте, где стоял Юрик. Любовь оказалась сильнее жестокой суеты московского метро и топографического кретинизма писателя Булкина. Однако гамбургский порт будет все-таки помасштабнее, чем все три станции метро на Пушкинской вместе взятые. Очевидно, и любовь наша со службой ИКС оказалась масштабнее. И оно свершилось. Двигаясь куда глаза глядят, получая странное удовольствие от толкотни и шума, я выбрел, наконец, к пристани, откуда стартовали экскурсионные и прогулочные катера от легких застекленных баркасиков до роскошных плавучих ресторанов. Зашел в кафешку, ощутив некое подобие аппетита, взял пару бутербродов с красной рыбой и большой бокал "Хольстена" (вообще-то предпочитаю "Берлинер Киндл", но берлинское пиво надо пить в Берлине, а в Гамбурге - гамбургское) и сел под навесом на улице. Было уже прохладно, и открытые места пустовали. Меня полностью устраивала такая ситуация. И вот, не выпил я еще и половины от своих четырехсот граммов, как к столику подсел худощавый, высокий, смуглый и очень чернявый гражданин лет пятидесяти. В Москве сказали бы про такого: "лицо кавказской национальности", в Германии в первую очередь предполагают: турок, наверное. Но для немецкого турка он был слишком хорошо одет: белый плащик от "Галери Лафайет", галстучная заколка с большим сапфиром, английские модельные башмаки ценою никак не меньше двух тысяч фунтов. И, наконец, когда он небрежно сдвинул рукав, уточняя время, из-под обшлага сверкнула увесистая "Омега" с россыпью немелких бриллиантов и на мощном золотом браслете. - Здравствуйте, Малин, - проговорил незнакомец тихо и по-немецки.