Мистер Глесс быстро прикинул:

«Мне исполнилось двадцать два года, когда я ушел из управления. Энтону Бруку было за сорок. Сейчас ему что–нибудь около семидесяти пяти. Жив ли он еще?»

Этот вопрос Дэвид задал себе в воскресенье утром, покидая англиканскую церковь.

Апрель близился, голубое небо и мягкая свежесть призывали к беззаботному променаду. Черт с ними, с покупателями, которые, плюнув на воскресный отдых, наверняка осаждают запертую дверь лавки! Дэвид направился к Мосбери Роуд, где находилось управление водолечебных курортов, затем свернул на Клапхэм Юнион: там, близ кирпичной стены старого депо раскинулся палисадник – крохотный, зеленый, безымянный оазис.

Когда–то, в послеполуденный час, Дэвид приходил туда подкрепиться сэндвичем, стараясь загодя исчезнуть, поскольку на единственной скамейке имел привычку располагаться мистер Энтон Брук с несравненно более солидным ленчем.

Оазис сохранился: упругий пушок уже белел на ветках, ласточки чертили сложные кривые в синеве.

На скамейке сидел старичок с козлиным профилем, и Дэвид без особого удивления признал бывшего патрона.

Он довольно–таки небрежно уселся рядом, и старичок подвинулся с недовольным ворчанием.

– Сидим, Брук, посиживаем, – так начал беседу мистер Глесс.

Старик злобно покосился на него и просюсюкал:

– Не знаю вас… Сосем не знаю.

– Зато я отлично вас знаю… Ага! Ножища–то прямо как у верблюда, – фыркнул бакалейщик, вспомнив, что мистер Брук страдал мозолями.

– Какого се… серта… Я вам ни… нисего… Я…запре…сяю…

Мистер Брук волновался, заикался, сюсюкал.

– Заткнись, подлая, старая клешня! Прошло времечко запрещений. Я – Дэвид Глесс, вспомнил теперь?