А если бог есть и если сегодня он не слишком занят, то ящики остались в кузове, их содержимое не разбилось, и дело ограничится отсутствием чаевых шоферу, то есть, мне. Но если груз разбился, мне даже страшно представить себе, что скажет Гурген Владиленович, в самом лучшем случае дело ограничится тем, что мне придется срочно искать другую работу, а это не так просто, как думают чиновники из собеса.

Ицхак грязно выругался на своем иврите и, кряхтя, поднялся на ноги, стараясь не наступать на меня. В кабине, лежащей на боку, это трудно. Я сдавленно застонал. Ицхак снова выругался и на меня посыпались осколки стекла. Я рефлекторно закрыл лицо, и вовремя, потому что на меня обрушился настоящий стеклопад. Это еврейчик выдавил наружу остатки лобового стекла.

- Что ты делаешь, морда жидовская? - не выдержал я.

Я не антисемит, чеченская война давно выбила из меня глупые детские верования. Если в кране нет воды… Ерунда все это, по сравнению с чучмеками жиды стали как родные. Куда мы катимся?

Щегольской ботиночек сорокового размера, не больше, отделился от моего плеча и, описав изящную дугу, скрылся из поля зрения. Ицхак счел за лучшее проигнорировать мой наезд. А может, просто не расслышал.

Я попытался придать телу вертикальное положение, но преуспел лишь частично. При первом же движении в верхней половине тела обнаружилось примерно пять-шесть очагов боли, терпимой, но крайне неприятной. Привычным жестом я потянулся к нарукавному карману и свежий ушиб на плече отозвался тупой болью. Я остановил движение, потому что осознал его бессмысленность. Во-первых, боль не настолько сильна, чтобы колоть промедол. А во-вторых, моя война уже закончилась, и, пусть я и одет в камуфляжную куртку, в левом нарукавном кармане лежит не шприц-тюбик обезболивающего, а два запасных электрических предохранителя.