"Шестерка" поравнялась с моей "Газелью" и вырвалась вперед. Водитель должен был видеть, что впереди асфальт превращается в стиральную доску, но он даже не замедлил скорость, и машина начала прыгать. А потом все происходило очень быстро, но очень отчетливо, как в замедленной съемке.

Громкий стук. Маленькое тринадцатидюймовое колесо, отдельно катящееся прямо посередине правой полосы. Сноп искр из-под переднего правого крыла "шестерки". Почти не снижая скорости, она разворачивается поперек дороги и бросается под мою "Газель", как двадцать восемь героев-панфиловцев под фашистские танки. Я пытаюсь вывернуть руль вправо, понимаю, что это бессмысленно, но мозг не успевает остановить руки, живущие как будто своей собственной жизнью. Удар, совсем не страшный, я даже не ударяюсь о руль, напряженные до каменного состояния мышцы рук амортизируют удар. Машину неотвратимо тащит в кювет. Я выкручиваю руль влево. Сквозь оглушительный скрежет днища "шестерки" об асфальт пробивается новая нота. Я понимаю, что левой рулевой тяги больше нет. А еще нет тормозов, потому что педаль резко проваливается. А еще я понимаю, что вот-вот…

Колеса растопыриваются в разные стороны, "Газель" резко дергается из стороны в сторону, будто пытается выбрать, с какой стороны объезжать препятствие. Скорость упала примерно до тридцати километров в час, и я решаюсь воткнуть первую передачу. Поздно. От резкого толчка двигатель глохнет, на мгновение "Газель" зависает над кромкой кювета, а потом медленно и неотвратимо рушится вниз. Я валюсь на еврейчика, мир переворачивается и я вырубаюсь.