Первое, что она увидела, когда осмелилась открыть глаза, был свет.

В ПРИХОЖЕЙ ГОРЕЛ СВЕТ!

Хотя она точно помнила, что выключила его, уходя из дома.

"ЗНАЧИТ…", подпрыгнуло Олино сердце.

Но додумать она не успела.

С кухни донеслось явственное шаркание шлепанцев, и знакомый голос игриво спросил:

– Цыпленок, это ты?

Не раздеваясь и не снимая туфель, Оля ринулась туда, откуда доносился голос, больно ударившись коленкой об угол коридора.

– Мама! – вскрикнула она. – Мамочка!..

Мама была в своем обычном домашнем наряде: свободная цветастая блузка поверх теплых, оставшихся еще от отца, спортивных брюк, побывавший во многих сражениях с плитой передник и разношенные шлепанцы. И все остальное тоже – как всегда. Грива непокорных седеющих волос, не поддающихся никаким бигудям, натруженные стирками и уборками руки. И глаза – большие, чуть раскосые, похожие на переспевшие вишни…

Тяжело дыша, Оля застыла на пороге кухни.

– Ты что, Оленька? – внезапно переменилась в лице мама. – Что-нибудь случилось?

Оля лишь молча покачала головой.

– Да ты посмотри на себя в зеркало! – всплеснула руками мать. – На тебе же лица нет, лапочка моя!.. Вся такая бледная, запыхавшаяся… Может, за тобой кто-нибудь гнался?!

Оля нашла в себе силы бледно улыбнуться.

– Нет-нет, – сказала она. – Что ты, мамочка? Со мной все в порядке, не беспокойся… Просто лифт не работает, и я бежала по лестнице… Ты-то сама как?

Облегченно вздохнув, мать обессиленно опустилась на табурет.

– Да я-то что? – махнула рукой она. – Я же дома, что со мной может случиться? А вот ты, моя красавица, напугала меня до смерти!..

Сердце у Оли больно сжалось. К горлу подступил тугой комок, в глазах защипало, как от мыльной пены.

Чтобы не разреветься, Оля отвернулась и побрела в прихожую, на ходу стаскивая с себя курточку.