Прошлый год куда круче заворачивалось - побег за побегом. И все какие-то мерзкие, с убийствами, грабежами, разбойными нападениями. Один подонок девчонку одиннадцатилетнюю изнасиловал. Потом, на закрытом суде, с ней эпилептический припадок случился. Слова вымолвить не смогла - "ф-ф" - и упала на прямую спину. Все замерли от неожиданности. В пыльной пустоте маленького зала дробно заколотили детские локотки, бился затылок, метались по нечистому полу короткие русые косички. Страшно закричала мать, одетая в черное, как на похоронах...

В перерыве заседания всем караулом били в судебной камере: под дых, по почкам, под ребра. Зек только охал, но ни разу не вскрикнул. Адвокатша, сама ещё девчонка, весь перерыв не появлялась, где-то ревела, а защитную речь еле выговорила, глядя в пол. Размотали строгача на полную катушку. Хуже расстрела. Живым не выйдет с зоны, а соплей-вафлей нахлебается вышше крыши, и сами же зеки за поруганного ребенка кончат лютой смертью. Били и после суда, в автозаке, пока везли в СИЗО, до кровавой мочи.

Не мог тогда Постников спать после отбоя, все думал о девчушке той, о Светке своей маленькой, о зеке... Знал ведь, подлец, на что идет, - все равно изловят, а вернут в зону - растерзают мужики, у которых на воле пацанки с портфельчиками бегают да в скакалки прыгают. И молчал, когда в шесть кулаков месили. Принимал как должное. А заорал бы - оставили. За такие дела солдату в трибунал загреметь можно. И тут дошло до Постникова, что и он вызверился, не лучше этого зека стал. Но не содрогнулся, не ужаснулся, не было раскаянья в душе - молчала совесть, или что там за нее. И с холодным любопытством опытного слесаря-механосборщика принялся разбираться, что за машина такая - конвойная служба. Как это его, взрослого человека, вроде неглупого и как будто порядочного, обкатало так лихо всего за год, что он и не заметил своего превращения?

Солдат спит - служба идет? Где-то, может, и так, только не во внутренних войсках.