Здесь служба, так уж служба - глаз не сомкнешь. А сон это почти отлет на гражданку - и увольнение, и отпуск, которые редким везунчикам перепадают за два года - ох каких долгих! - года. Сон для конвойника - святое. Молодым бы только на койку упасть - понятное дело, а кто по второму году службу тянет, ещё понятнее - из караулов не вылезают по пять, семь, десять дней, а то и по три недели! Являются с кровяными от недосыпа глазами, еле хрипя задубелыми от курева и чифира глотками. Только Постников урывает кусочек казенного сна - думает, рисует в голове шестеренки. И вроде правильный механизм получается: крутнется маховик завертелась вся механика, и ты - колесико зубчатое, хочешь не хочешь, а вертись со всеми. Да не хватает чего-то, вроде как в пустоте, на холостом ходу машина работает. Дошло, наконец, что конвой - только малая часть всего механизма, периферийный узел. И пошли передачи - конические и червячные, ременные да цепные - к другим группам, узлам и деталям. Завертелись бесчисленные колесики на невидимых, нематериальных осях приказов, статей и положений. Скользили колесики с оси на ось, притирались, скрипели и лопались. Те, что сработаны из бывалой закаленной стали, напрочь мололи все, что послабее; входили в зацеп друг с другом - искры сыпались и зубья крошились... Работал чудовищный агрегат - судьбодробилка... Давно когда-то машину разогнали, так и шурует с тех пор без остановки. Сама себя подстегивает, сама себя притормаживает, чтобы вразнос не пошла.

И он, ефрейтор Постников, замначкар, колесико на оси Устава боевой службы. Сцепляется колесико зубчиками с гражданами осужденными. Только на миг с каждым соприкасается, на четверть оборота, а притирается. И не только жаргон воровской перенимает, всякие "шмоны" да "макли", но и озверение зековское. А те озверением друг от дружки заряжаются, да от... охраны. И нет никакого выхода - работает машина.

Вот и сейчас сидит Постников, тоскует, бросает чинарики в воду, тычутся в них оловянные рыбки да и отплывают ни с чем.