Бурая, как отработанное машинное масло, река катилась споро, бесшумно раскручивая мелкие воронки. Метров тридцать всего, прикинул Постников, вобрал воздуха и первый шагнул вперед - за топкий береговой урез. Вода, фыркая, хлынула в отяжелевшие сапоги, дыхание перехватило, и он понял, что не может идти в этот ледяной поток. Тут же сообразил, что мешкать опасно, и злым шепотом скомандовал:

- За мной.

Тукташев таким же шепотом откликнулся:

- Я не умею.

- Хватайся за ошейник, собака вытащит. Понтрягин, подстрахуй.

Через несколько шагов, стоя по грудь в воде, трудно удерживаясь против течения, обернулся. Понтрягин забрел по пояс и замер с автоматом перед грудью. Тукташева не было, только полая пилотка, враскачку, словно игрушечная лодочка, уносилась водой. Потом возникло темное лицо, раскрытый рот с оскаленными белыми зубами с хлюпаньем хватанул воздуха. Всплывший мешок придерживал солдата на поверхности. Собака выплывала обратно, течением её волокло к нагромождению деревьев, прибитых к берегу ещё в паводок, к раскачивающимся на ободранных ветках мертвым клочьям травы.

Постников бросил автомат за спину и резко оттолкнулся. Свинцовые сапоги и полные магазины потянули ко дну, но он несколькими яростными взмахами настиг Тукташева и ухватил за плечо, скомкав плотную пластину погона. Тут же у другого плеча вынырнул Понтрягин, тоже с автоматом за спиной и всплывающим вещмешком, и они вдвоем потянули Тукташева к берегу, тяжко ворочая непослушными ногами.

Краем глаза Постников видел, как собаку затягивало под завал. Молча, ощеря клыки, она выпрыгивала из воды, колотя лапами по веткам. Потом опрокинулась на спину и исчезла. Гроздь пузырей полопалась, течение подхватило белесые, как слюна, растекающиеся хлопья...

Их вынесло на середину, протащило поворотом, и за мыском, вырвавшись со стрежня, они поймали, наконец, ногами дно, поволокли икающего, обеспамятевшего Тукташева на узкую покатую отмель.