Автобусы уехали, и ветер смел в лужи у обочин брошенные цветы, а он подошел к шушукающимся черным старушкам и узнал: скоропостижно... всего-то девятнадцать недавно исполнилось... единственная дочь... И опять фамилия умершей была другой. Но лицо было все тем же.

«Два совпадения – слишком много для совпадений... Два совпадения – слишком много для совпадений... Два совпадения...» – так непрерывно думал он, и так непрерывно стучали колеса поезда, унося его от дождливого города в другой город, где он теперь жил, погруженный, как и все мы, в топкое болотце каждодневных забот.

«Совпадения... совпадения... совпадения...» – стучали колеса, стучало в голове. Больше ни о чем не думалось. По-другому думаться не могло. В школе, а потом в институте, между сопроматом и теормехом, а потом на работе, в кружке политучебы, ему вколачивали, вколачивали и вколачивали в голову какие-то очень правильные, неопровержимые и безусловные понятия о том, что должно быть так, а не иначе, и только так, а все другое – пережитки, вымыслы и чуждая нам идеология.

«Совпадения...» Это утверждение не вызывает сомнений, если такое случается где-то, когда-то и не с тобой, и на следующей строчке начинается логичное, безукоризненное и единственно истинное разъяснение. А если – не где-то? А если – именно с тобой? Если распахнуть чугунные ворота, если вылезти из своего железобетонного дота и сказать, хотя бы себе сказать: «Да, я дважды убедился в том, что в разное время в разных местах умер один и тот же человек. Одна и та же девушка...»

Сказать себе такое – значило обречь себя на ненужные тревожные раздумья, что-то переломить в себе, шагнуть в какой-то таинственный жуткий мир, который может губительно повлиять на рассудок.

Он побоялся ломать себя. Он продолжал делать свою работу, а по вечерам смотреть телевизор и читать газеты. Он не желал прикосновения другого мира – черной изнанки нашей повседневности. Так было гораздо спокойней.