– Да, красиво, – согласился Кондратьев. – Но вы тоже красиво поете.

– Да? А где вы слыхали меня?

– Ну господи, да хотя бы месяц назад, когда ребята с комбината приходили в последний раз.

– И вы слушали?

– Я всегда слушаю, – уклончиво сказал Кондратьев. – Встану у себя в дверях и слушаю.

Она засмеялась:

– Если бы мы знали, мы обязательно…

– Что?

– Ничего.

Кондратьев насупился. Затем он встрепенулся и с изумлением осмотрелся. Да полно, он ли это? Стоит в коридоре, не зная, куда идти, не желая никуда идти, чегото ожившая, что-то предчувствуя, нему-то странно радуясь… Наваждение. Колдовство. Эта синеглазая тощая девчонка. Праправнучка. Если бы у него были дети, это могла бы быть его собственная праправнучка.

Мимо пробежали юноша и девушка, оглянулись на них, подмигнули и скрылись в открытых дверях. Из дверей сейчас же донесся взрыв многоголосого хохота. Ирина словно очнулась.

– Пойдемте, – сказала она.

Кондратьев не спросил куда. Он просто пошел. И они пришли на «ловерс дайм». И сели в кресла под пахучей смолистой сосной. И над ними замигала слабая газосветная лампа.

– Сергей Иванович, – сказала Ирина, – давайте помечтаем.

– В мои-то годы… – печально отозвался Кондратьев.

– Ага, в ваши. Очень интересно, о чем в ваши годы мечтают?

Положительно, никогда за свою жизнь Кондратьев не вел таких разговоров. Он удивился. Он до того удивился, что серьеззно ответил:

– Я мечтаю добыть Моби Дика. Белого кашалота.

– Разве бывают белые кашалоты?

– Бывают. Должны быть. Я добуду белого кашалота и… это…

– Что?

– И все. Тогда моя мечта исполнится.

Ирина подумала. Затем сказала решительно:

– Нет. Это не мечта.

– Почему не мечта? Мечта.

– Не мечта.

– Ну, мне-то лучше знать…