— У тебя что, клаустрофобия? — спросила я.

— Что? — переспросил Быков.

— Боязнь открытых пространств.

— Клаустрофобия — боязнь закрытых пространств. Знакомство с психиатрией у тебя явно шапочное.

— А у тебя — личное?

— Любительское.

— Ну и катись со своим любительским…

— Ага? — рассеянно сказал Быков, отрывая от асфальта пулемет

— Ага! — свирепо сказала я. — Пушку поставь!

— А что ты ей будешь делать? — осведомился Быков. — Гвозди заколачивать?

— Выяснять!

— И что же, разрешите поинтересоваться?

— Почему в нашем родном российском городе на нашей родной российской улице подстреливают наших родных российских шоферов, словно диких селезней!

— Чеканная формулировочка, — пропел Быков. — И трупов вы, значит, не боитесь?

— Нет, — сразу сказал Димка, и стало ясно — еще как!

— З-забавно, — сказал Быков. — Есть хотите?

— Нет! — сказали мы хором.

— А я — да, — сказал он и стал давиться бутербродом. Давился долго и старательно. Потом отряхнул крошки с куртки, тщательно потянулся и сказал:

— Пошли.

— Куда?

— Туда, — объяснил Быков, взмахом руки решительно указуя на подъезд.

И мы пошли. Сначала скромно, ступая на цыпочки, стучали и звонили. Осторожно заходили в открытые двери, где они были. Потом обнаглели — влетали-вылетали, влетали-вылетали. В одних квартирах был порядок. В других беспорядок. Но во всех одинаково никого не было.

— Вода есть, — бормотал Быков, — свет… так, тоже есть. А они отправились трехсоттысячной группой за город поваляться на травке…

— Она еще не выросла.

— …на еще не выросшей травке, послушать пение кукушки…

— Кукушки не поют.

— …не занудничай… и отведать березового сока. Может, мы здесь и поживем? Не ночевать же нам на улице. Тем более, что по ночам в каменных джунглях бродят дикие звери.