Европейскому уху полковник имя сие ничего не говорило и он переименовал первенца в Уильяма - в честь американского писателя Уильяма Фолкнера, книгами которого зачитывался в юности. С мальчиком отец общался редко, а когда сердился, обращался к нему официально и не иначе как: - Граф, извольте оставить свои жидовские штучки. Константин Сергеевич говорил с сыном по-русски и это отложило свой отпечаток на духовном облике Иванова младшего. Учился Уилл в еврейской школе, но воспитан был на образцах советской культуры и о композиторе Пахмутовой знал куда больше, чем о королеве песен в стиле мизрахи Маргалит Цанъани. Формально Уилл был саброй , но ментальность имел советскую, не ведая при этом комплекса неполноценности присущего иным репатриантам первого в мире еврейского государства.

Глава третья

Семь кругов ада

Из дневника Уилла Иванова:

"В Холоне на улице Синедрион в доме №7 умирал ботаник. Не приведи господь умирать так мучительно и долго как это было с ним. Агония длилась уже неделю. Все это время он был в сознании и очень переживал, что доставляет окружающим столько забот и это во время дикой боли. Старик жил этажом ниже моей квартиры и я почти безвылазно находился при нем, пытаясь хоть чем-то облегчить его последние часы. Страдания умирающего усугублялись при мысли о том, что соратники и друзья, дежурившие у его постели, были вынуждены носить после него судно. Но соратники не находили в этом ничего унизительного. Старик был почетный академик Узбекской ССР (в Израиле о нем неоднократно писали в прессе), и они почитали за честь лично возиться с "уткой", запрещая приближаться к его ложу робким сиделкам с лицами ангелов. Все думали, что кризис наступил во вторник - в два часа ночи, когда несчастный, извиваясь от ужасной боли, кричал на смертном одре, чтобы его отравили. На какое-то мгновение, после очередного приступа, он затих и все подумали - "Это конец..." Но боль снова взяла за свое, спустя час, и на сей раз, не отпускала почти сутки.