Я хотел спросить, с чем этим, но он уже встал и первый вскарабкался на скалу и оттуда, со скалы, подал мне руку. Я ухватился за его руку - она была очень сильная, еще никогда я не держался за такую сильную руку. Мне не хотелось отпускать ее, но прыгать по скалам, держась за руки, нельзя. И так мы шли: он - впереди, я - за ним.

А потом ему вдруг стало плохо, и если бы я не схватил его за руку и не потянул назад, на себя, он свалился бы в расщелину. Позже он говорил мне, что я спас его, потому Что расщелина была глубокая, с двухэтажный дом, а главное - с ребристыми, как колотый гранит, стенами.

На улице Амундсена туман был не такой густой, как там, на берегу. Я даже свободно мог прочитать вывески - "Парикмахерская", "Одрыбкооп", "Аптека", - хотя мы все время шли по трамвайной колее.

- Небо чистое, - сказал он, - когда пройдет туман, будет солнце. Ты любишь солнце?

- Все любят.

- Все, - согласился он, - но не все одинаково.

Когда мы пришли на Фонтан, туман быстро отступал к морю, будто клубы зеленого газа, распираемые изнутри и гонимые ветром.

- В городе тумана нет... - он помедлил, а затем произнес уверенно, очень уверенно: - Женя.

Мы сели в машину. Он сказал, что все мальчики любят машины и мы поедем в город машиной.

- Папа, наверное, часто катает тебя?

- У меня нет папы, я никогда не видел своего папу, его убили на войне. В городе Линц, в Австрии.

- Я не знал, что твой отец погиб, - сказал он, - но это очень странно... хотя, нет, ничего странного: просто я был невнимателен - я ведь знал, что у тебя нет отца. Еще раньше знал.

- Сказали?

- Нет, Женя, никто ничего не говорил мне. Ты же знаешь, в нашем доме все считают, что я со странностями. Со странностями - это почти то же, что псих.

Он вдруг рассмеялся, и я сказал ему, что знаю, отчего он такой, со странностями.

- Ну? - он даже привстал, надвигаясь на меня.

- У вас несчастье.