Да, думал я, добрый и мудрый бог Эа, как называли они его в своих преданиях, значит, они его не выдумали! Как почитаем он был ими! Он учил их быть тоже мудрыми и добрыми, он хотел еще остаться на Земле вместе со своими товарищами, которые, вероятно, были учителями соседних народов в Африке и Передней Азии, чтобы люди стали такими, как они сами. Но случилось что-то "ужасное"... что же именно? И он должен был отбыть. А его ученики совсем не стали такими, как он. Они объявили его богом, а себя жрецами и использовали полученные знания для порабощения себе подобных... Я думал о всем ходе человеческой истории, в которой познание должно было непрерывно воевать за свою собственную свободу. И еще об очень многом другом я думал, о многом одновременно, как вдруг голос моего приятеля вернул меня в кресло перед экраном замолкшего телекординга.

Он был неузнаваем, этот голос!

- Слушай! - кричал, хрипя, приятель. - Но ведь это... ведь это чудовищно!

- Что? - спросил я почти про себя. - То, что где-то во Вселенной есть существа, которые используют свое превосходство в знаниях, чтобы превратить другие существа в своих рабов?

- Слушай! - повторил он тише, но еще более хрипло. - Ты что, не понимаешь? Живое существо там где-то... просит у нас помощи, а мы не можем... Это... это... ужасно!

Только теперь я сумел окончательно отогнать от себя мысли и увидел, что на его всегда бледных щеках пылает румянец. Я раскрыл объятия навстречу этому странному человеку, который в эту минуту готов был заплакать, мучаясь от бессилия, от невозможности сейчас же полететь к этому безумно далекому созвездию, чтобы отнести туда нашу земную человеческую правду, завоеванную ценой стольких страданий и борьбы.

Впервые в жизни я обнял его, а он, враг сентиментальности, впервые не воспротивился, потому что, наверное, в это мгновение думал о том сыне сына сына Эа, что жаждал его объятий.