Теперь следовало заняться чтением. Но желание читать вдруг пропало, вытесненное страхом за будущее, который он вдруг ощутил, после того как отверг попытку стюардессы развлечь его. А читающее устройство с Библией, Кораном и другими религиозными книгами, рекомендованными библиотекой на Новой Земле как наиболее подходящими для изучения верований, лежало, забытое, на коленях.

Он снова ощутил жуткую оторванность от всего, ощущение подвешенности в пространстве, вдали от населенных миров и людей, и чтобы избавиться от него, переключился на свою старую мечту о волшебной палочке, позволившей бы ему окружить себя людьми, по которым он тосковал, и жить так, как хочется.

Но даже мысли о волшебной палочке не помогали. Длинные выдержки из книг, которые он запоминал, глядя в лежащее на коленях читающее устройство, казались какими-то ненадежными и совершенно бесполезными для завоевания дружбы тех, кого ему предстояло встретить на Ассоциации. То, чему он обучился, чтобы развлекать и поражать взрослых, вроде гостей его матери, вряд ли чем-либо поможет ему в этом ультрарелигиозном мире.

Генри и два его сына, скорее всего, смогут принять его каким угодно, но только не более умным и ученым, чем они сами.

Блейз никогда еще не чувствовал себя столь беспомощным. Он действительно не мог ничего предложить Генри Маклейну и его семье, кроме того, что запомнил из Библии и других книг. Кто же он после этого, как не «ученая обезьянка»?

На него нахлынули неприятные воспоминания. Незадолго до того как Блейз расстался с матерью, его навестил друг Иезекииля – грузный седой человек, говорящий с чуть заметным акцентом. На всем протяжении их продолжительной беседы Блейз ощущал что-то особое, не поддающееся определению. Подобно недавно подходившей стюардессе, этот человек всячески старался выказать свое расположение. У Блейза тоже было искушение понравиться ему, но печальный опыт подобных попыток, предпринимавшихся им в прошлом, научил его сдерживать чувства. Этот человек задал Блейзу множество вопросов, и мальчик правдиво отвечал на те, что казались ему безопасными, а прочих как бы не понимал по детской наивности.