Два человека, с ближних концов звезды, настигли его. Они поторопились — следовало ждать подмогу. Федор был умелым бойцом. Первому, ощерившему желтые кривые зубы, он мечом нанес только один удар, отсекши державшую клинок кисть. С громким воплем схватился тот здоровой рукой за обрубок. Не веря глазам своим, смотрел на собственный кулак, что лежал на полу, сжимая бесполезное оружие.

Второй, на миг приостановившийся при виде поражения соратника, потерянным мгновением этим определил свой конец. Сверкнувший клинок Федора ударил по голове, прикрытой лишь капюшоном, рассек ткань и, продолжая движение, с хрустом, как будто кто зеленое яблоко откусил, аккуратно разделил череп на две половины.

Но с пронзительными криками, полными ненависти, подскочили остальные семеро, и, хотя в совершенстве владел искусством сражений, Федор понял, что пришел его последний час — не совладать ему со всеми. Однако сдаваться он не собирался, если суждено погибнуть, то в бою. Да и сдавшись, жизнь не сохранишь, ибо единственное желание — уничтожить его — владело врагами.

Храбро рубился воин, с каждым движением стараясь сделать шаг назад, к лестнице, и зорко следя, чтобы нападающие не обошли его с флангов, заключив в кольцо — тогда на спасение не останется даже призрачной надежды.

Нередко приходилось бывать Адашеву в сражениях, научился он не только отражать нападения одного противника, но и следить за всем полем битвы, упреждая намерения врага, а при возможности — и поворачивая их в свою пользу. Потому от внимания не укрылось, что напали не все. Десятый — тот, что привел его, в сражение не вступал. Воспользовавшись тем, что внимание других отвлечено Федором, опустился он на колени и протянул руку к мозаике.

«Аспид проклятый, — мелькнула мысль, — захлопнул все-таки ловушку за мной. Как мог я не почувствовать готовящегося предательства, как овцу безмозглую чуть не на веревке привел. Что ж ты, мерзавец, биться не спешишь, прячешься? Только подойди поближе, уж для тебя нашлось бы у меня приветствие, пусть даже последнее на этом свете».