Через полчаса я добрался до края поля. Дальше начинался лес, в котором грунтовка окончательно превращалась в слякотное месиво, и двигаться было проще по траве.

Прежде чем войти в сумрачную рощу, я достал из рюкзака ПДА со встроенным детектором и поставил его в режим вибросигнала. Здесь никаких аномалий, конечно, быть не могло – слишком далеко до зараженных территорий, – но привычка перестраховываться часто помогала мне выжить, поэтому я считался с принципом: если можешь что-то сделать заранее – сделай.

Стараясь не шуметь, пошел вперед.

Трава под ботинками стлалась влажным ворсом: в тени деревьев роса не успевала высохнуть за дневные часы. Пахло свежестью и гнильцой – такая причудливая смесь ароматов встречается в рощицах, где солнечные лучи не добираются до почвы, застревая в густой листве. Побеги крапивы норовили обжечь руки, но крепкие перчатки не оставляли им ни единого шанса. В верхушках осин шелестел вечерний ветерок.

Ни щебета птиц, ни шороха ежа или полевки, ни стрекота цикад. В этом приграничье почти не водилось зверья. Ничего удивительного: животные чутче людей – они ощущают губительный дух Зоны издалека и предпочитают держаться на расстоянии.

Я вышел на опушку и сверился с навигатором. До конца леса оставалось с полкилометра, и можно было начинать забирать левее, чтобы выйти не на саму дорогу, ведущую к контрольно-пропускному пункту, а к неглубокому овражку. Подальше от возможных маршрутов военных патрулей.

Когда я собрался продолжить путь, в затылке будто бы тихонько защелкало. Не к добру это, ох не к добру. Есть у меня одна странность: когда организм интуитивно подозревает об опасности, в голове начинает тикать, будто птичка клювиком изнутри долбит.

Вот и теперь незабвенная птичка-интуиция вдруг проснулась, сигнализируя: что-то не так.

Я внимательно оглядел полянку. Вокруг нависали рваные силуэты деревьев, кое-где из травы торчали трухлявые пеньки, сверху застыло темно-синее пятно безоблачного неба.