Потом их самих обогнал молодой опелев земляк. -- Ты говори, -- произнес Грошний, не отрывая глаз от дороги. Машина шла на пределе управляемости. -- Да, -- сказал Стежень. - Южное лесничество. Приехал я часов в шесть. Машину поставил и в лес. Дорога известная: сам тропу топтал, -- в голосе вице-директора проявились ласковые нотки. - Ельничек. До декабря грибами пахнет. Тишина, вояки в такую рань по нынешним временам еще харю давят. Иду, напеваю. Вдруг... - Стежень сделал драматическую паузу. - Как мороз под сердце! Так с поднятой ногой и застыл. Господи, думаю, что за херня? Водитель фыркнул. Глеб Игоревич тоже улыбнулся, потом нахмурился и потер ушибленный висок. -- Да уж, -- сказал он. - Ладно. Я ногу осторожненько поставил, глазами повел: елочка. Знакомая. Та, да не та! Ветки не по природе задраны, да и поле у нее какое-то... кудлатое. - - Это как? -- спросил водитель. -- Ну с нервностью такой... недревесной. Словами трудно описать. Ты здесь притормози, Димитрий, метров через пятьдесят - налево по бетонке. - - Там тупик, -- заметил Грошний. -- Ты езжай, езжай, -- ласково проговорил Стежень. - И слушай. Значит, елочка. Отстегнул я про всякое лихо топорик: если дрянь какая меня выглядывает - поостережется... Вот этот самый поворот... И к елочке. Иду, а идти не хочется. Совсем не хочется, Димон, ноги сами задом наперед изворачиваются. Но - любопытно! В лесу я, ты знаешь, считай, все изведал. В кедрачах жировал, по Закавказью чуть не год... шатался. А тут, дома, -этакое диво! Десять шагов прошел - что десять верст. Взмок, веришь, трясусь, как малярийный. Елочка - вот она, рядом. Корни голые из земли торчат. Наклонился - разглядеть... Ё-о! -- Стежень хлопнул себя по колену. - С хрустом в висок! Полный иппон! В глазах - тьма, в башке - набат. Лежу мешком и, как сквозь туман, вижу: у ноги моей - корень. С руку толщиной. Извернулся, как червяк-переросток и раз - петлей на лодыжку! Тут рассказчик сделал паузу. Не драматизма ради, а чтоб пот утереть.